Сергей Чупринин: «Движухи и драйва нам сегодня остро не хватает»

Известный литературный критик, главный редактор журнала «Знамя» вспомнил, каким был Ростов в период оттепели, и рассказал о своей новой книге, посвященной «звездному часу» российской истории
Сергей Иванович Чупринин родился 29 ноября 1947 года в лагерном лазарете близ древнего городка Вельск Архангельской области. В 1971 году окончил филологический факультет Ростовского государственного университета. В 1971 году работал в районной газете «Свет Октября» , в 1972—1973 — работал в ростовской областной газете «Комсомолец», в 1976—1989 — обозреватель «Литературной газеты» . В 1979 году защитил диссертацию на соискание степени кандидата филологических наук на тему «Натурализм в русской литературе 80—90-х годов XIX века». 1989—1993 — первый заместитель главного редактора журнала «Знамя». 1993 — доктор филологических наук, тема диссертации «Творческая индивидуальность критика и литературный процесс 1960—1980-х годов». С декабря 1993 — главный редактор журнала «Знамя»
Текст:
Никита Жуков
Фото:
Архив героя публикации
16/11/2020 09:54:00

- В юные годы Вы жили в Ростове. Какой была жизнь в городе в эпоху оттепели?

- Чем она отличалась от нынешней? Тем, что все, кого я знал, охотились за книгами – покупали их на Буденновском и Ворошиловском, выменивали у спекулянтов, передавали из рук в руки тамиздат и самиздат, чаще его фото- и ксерокопии, машинописные распечатки. Еще – девушкам на свиданиях надо было непременно читать стихи, лучше запрещенных и опальных поэтов. То, что «своя» это девушка или не «своя», так, собственно, и проверялось – может ли она вслед за тобой продолжить строфу из Пастернака или обмирает над Асадовым. Теперь и первая и вторая норма, сколько я понимаю, ушли, что и означает крах литературоцентризма, для меня болезненный.

- Почему Вы решили поступить на филфак? Какой была атмосфера в университете в те годы?

Давид Самойлов после разговора со мною уже в поздние 70-е годы записал в дневник, что Чупринин, мол, думает только о литературе, а всем прочим если и интересуется, то слегка. Я и в ранней молодости был таким, так что альтернативы филфаку не было. Здесь уж для чего родился… Что до университета, куда я поступил в 66-м, то в нем было точно не скучно. Гремел студенческий театр «Мост», на мехмат мы бегали, чтобы почитать их вольнодумную стенгазету «Сигма», у нас ежегодно проходили совсем не пустые студенческие научные конференции. Преподаватели были, конечно, разные. Кому-то я по гроб жизни обязан – как Георгию Сергеевичу Петелину, заведовавшему кафедрой зарубежной литературы и согласившемуся руководить моей дипломной работой – «Жан-Жак Руссо и Лев Толстой как критики культуры» она называлась. Или вот Леонид Владимирович Усенко – он мало того что читал у нас важнейший для меня курс истории русской литературы рубежа веков, так еще и брал к себе на практику в журнал «Дон», где вел отдел критики. Да и про других мне найдется что доброе сказать, даже про самых вроде бы ортодоксальных. Вот, например, Ольга Васильевна Астафьева. Она была секретарем факультетского партбюро, рассказывала нам без всяких модных «измов» о Пушкине и вообще о первой половине XIX столетия, но курсовые мне снисходительно разрешала писать и об акмеизме, и о Гумилеве, которого я тогда по молодости боготворил. Да, и еще – без проблем выдавала разрешения на походы в спецхран для чтения всевозможной крамолы. И там, в подвале библиотеки на Пушкинской, я проводил едва ли не самые сладкие свои часы, толстые тетради с конспектами и выписками до сих пор частично сохранились.

- Говорят, Вы вели свою литстудию в университете и издавали студенческий журнал... Расскажите об этом, пожалуйста, поподробнее.

- Начну с другого. Каждый сентябрь нас отправляли, как это называлось, «на картошку». Обычно же убирать урожай винограда, и там чаще всего завязывались первые романы. Но я не о романах, а о том, что уже «на картошке» во время долгих полуночных разговоров выяснилось, что, во-первых, едва ли не все (мальчики, во всяком случае) пишут стихи и что нам, во-вторых, нужно дело, какое объединяло бы наши литературные интересы и наши в эту сторону поползновения. Так мы придумали свой машинописный факультетский журнал «Одуванчик», назвав его прозвищем, которое дали своему куратору добрейшему Александру Ивановичу Станько. И целых три номера вышло – обложка рисованная карандашами, а тираж первых двух номеров – четыре экземпляра (совсем как в песне Галича – «”Эрика” берет четыре копии»), а третьего – целых десять экземпляров, и один мы гордо отнесли на вечное хранение в университетскую библиотеку. Из «Одуванчика» вырос наш главный поэт – Алексей Прийма, ныне, к несчастью, уже покойный. И оттуда же выдержавшая 50-летнее испытание моя дружба с Олегом, ныне, конечно, Олегом Алексеевичем, Лукьянченко, ростовским писателем, а в ту пору моим однокурсником и членом редколлегии «Одуванчика». Я же был избран самым главным редактором, поэтому, наверное, ко мне и обратились, когда факультетское начальство решило оживить работу литературной студии. Ею попеременно руководили наши профессора Яков Романович Симкин и Николай Иванович Глушков, но руководили формально, так что вел эти встречи обычно, действительно, я. Прозаиков среди студентов было не густо, поэтому читали стихи по кругу, их же и обсуждали, выступали с собственными лекциями, организовывали дискуссии: например, о том, актуален ли сегодня Маяковский, и решили, что нет, не актуален. А вершиной всего стал вечер памяти Пастернака, привлекший внимание не только студентов и преподавателей, но и компетентных органов. Во всяком случае, на факультетском партбюро прорабатывали нас сильно, и предполагавшуюся рекомендацию в аспирантуру я не получил, а тогда без нее к экзаменам не допускали, поэтому пришлось уехать по распределению в тацинскую районную газету «Свет Октября».

- В 1974 году поэт Татьяна Журавлева начала вести неофициальную поэтическую студию в здании РГУ на Горького. В какой-нибудь пустующей аудитории собирались читать свои стихи Александр Брунько, Георгий Булатов, Гарик Бедовой, Игорь Бондаревский, Александр Иванников и другие поэты. Были ли Вы знакомы с кем-нибудь из этого круга? Слышали ли про «Заозерную школу»?

- Увы. Я закончил учебу в 1971-м и их уже не застал. Ну, кроме Георгия Булатова, учившегося на два курса моложе меня. А за «Заозерной школой» следил уже издали, из Москвы.

- Правда ли, что ростовский поэт Леонид Григорьян оказал большое влияние на ваше становление? Как Вы познакомились?

- Тут тоже нужна преамбула. В моей семье книжек в общем-то не было, кроме тех, что я сам покупал школьником, и руководить моим чтением было некому. Рубежным стало поступление в университет, когда я, готовясь к вступительным экзаменам, взял в районной библиотеке вузовскую хрестоматию по русской литературе начала XX века и увидел там имена, о которых я раньше только звон слышал: Андрей Белый, Мандельштам, Ходасевич, Кузмин, Крученых… И Гумилев! Я, что называется, поплыл и уже в конце первого курса сделал доклад на студенческой конференции о пушкинских традициях в творчестве Гумилева. Щенячий, конечно, совсем, но в моей жизни первый. И вот курю я в коридоре после доклада, и меня подзывает к себе Сергей Федорович Ширяев, латинист, в моей группе не преподававший и известный мне только по легендам. «Не ту тему вы выбрали», - говорит он мне испытующе. «А какую же надо было?» - ершусь я. «Вот Фурманов, например, и для диплома будет хорош». «Фурманов? - отвечаю я. – Ну уж нет», - и делаю шаг в сторону. А он мне: «Что же, если нет, то позвоните моему другу вот по этому номеру», - и заранее заготовленную бумажку с номером мне протягивает. И я позвонил. И я пришел на улицу Горького в тот дом, где сейчас мемориальная доска, с тем, чтобы приходить туда все годы, пока я жил в Ростове, чтобы писать по этому адресу уже позже, пока жив был Леонид Григорьевич. Может, и слишком пафосно это прозвучит, но именно Григорьяна я и спустя десятилетия могу назвать своим главным учителем.

- 30 лет назад Вы выпустили трехтомную антологию оттепельной прозы и поэзии. Почему Вы решили сделать это?

- У Стефана Цвейга есть рассуждение о «звездных часах человечества», и для России, по моему разумению, в прошлом столетии такими стали Серебряный век и перестройка конца 80-90-х. А посредине - в аккурат Оттепель, от смерти тирана в марте 1953-го до подавления «пражской весны» в августе 1968-го. Я ее младший современник, ее последыш, и всегда помню, как стремительно менялось тогда всё и как интересно было тогда жить. В этом смысле мой неотступный интерес к этой эпохе – дань памяти о моей собственной молодости.

- Теперь вы издали фундаментальный труд «Оттепель: события. Март 1953 — август 1968». По какому принципу составлена книга? Доступна ли она массовому читателю?

- Я сказал о стремительности тогдашних перемен. Вот и моя книга, я надеюсь, построена на чередовании этих перемен, на конфликте между потеплениями и заморозками, надеждами и разочарованиями. Это 1192 страницы убористого текста, где почти нет моих слов. Только хроника: то есть само событие плюс (если есть) комментарии участников или свидетелей этого события, взятые из документов, писем, дневников, воспоминаний. Кому она предназначена? Ну, в первую очередь, как я думал, конечно, специалистам (филологам, историкам, культурологам), и место ей, прежде всего, в библиотеках. Но, если судить по откликам, людей, которые воспринимают Оттепель так, как я, то есть как один из «звездных часов» российской истории, больше, чем только специалистов. И в кругу читателей к моему радостному изумлению есть совсем молодые люди. Видимо, как я думаю, тоже тоскующие по переменам, по обновлению, по, простите мне эти нынешние слова, «движухе» и драйву, которых нам сейчас так остро недостает.

- Давно ли бывали в в Ростове? Нет ли у Вас ностальгии по нашему городу?

- Я, поступив в аспирантуру Института мировой литературы, переехал в Москву в 1973 году, то есть почти полвека назад. Могло бы уже, кажется, отболеть, но я по натуре человек привязчивый и совсем от Ростова не освободился, да и не хочу освобождаться. Поэтому на первых порах приезжал очень часто, по несколько раз в год, еще и потому, конечно, что живы были родители в Тацинке и брат в Зернограде. Сейчас уже пореже, но раз в год-в полтора стараюсь наведываться. Обхожу университетские адреса – на Садовой, бывшей Энгельса, где началась учеба, на Горького, где она продолжилась. И студенческие общежития – на Турмалиновском, на Западном, - где я жил пять лет. И адреса друзей, тех, с кем мне и сейчас хорошо. Случалось и выступать – в областной библиотеке, в университете у прекрасно работающего Володи Козлова. Назвать свое чувство ностальгическим я, пожалуй, не решусь, но то, что понимаю Ростов, как одну из своих родин, это точно.

Читайте также: Леонид Григорьян рассказал о ростовских поэтах шестидесятниках.

пожаловаться

Читайте также:

Человек особенный
18/04/2020 16:42:00
Надя Делаланд: «В Ростове я очень люблю весну, осень и воздух»
- Как вы ощущаете самоизоляцию? Сказалось ли это как-то на вашем творчестве? Думаю, моя жизнь не слишком изменилась. Но если из...
Человек особенный
02/04/2020
Герман и Примерыч. История одной дружбы.
- Как началось твоё увлечение музыкой? - Родители были очень музыкальные, в доме всегда звучала музыка. Помимо радиоприёмника, который работал всегда. М...
Человек особенный
19/03/2020 11:17:00
«Мы есть что-то незнакомое, но хорошее»
Браин – ирландец, он не говорит по-русски, но немного понимает. Его жена, коренная ростовчанка Лена, отзывается о нем тепло, говорит, что он чистый ангел с е...
Человек особенный
14/03/2020 12:00:00
Можно ли курить и молиться одновременно?
Эксперимент на себе - Пришло время внутренних разборок. Чему я отдал свою жизнь? Что может быть дальше? Я вновь возвращаюсь к сюжету, который пережил 40 лет н...
Человек особенный
03/03/2020 11:48:00
Дидюля. Музыка за гранью слов
Как вы оцениваете нынешнюю ситуацию в музыкальной индустрии? Мир меняется, и музыкальная индустрия в том числе. Глобальная цифровизация. Любую информацию сейчас...
23/10/2019 14:33:00
Ах Астахова: «Искусство никому ничего не должно».
«Тебя там хоть любят?» после этого ролика началась история Ах Астаховой, нет ли у вас ощущения, что публика, от части, до сих пор воспринимает вас ...