НОВАЯ ПЬЕСА ДЛЯ ГРИШКОВЦА

№10
Гений и время — две вещи несовместные. Гений всегда опаздывает, хотя торопится, и не имеет ни единой свободной минутки на обывателей этого бренного мира. Войдя в положение одного гения — Евгения Гришковца, «Главный» на писал для него новую пьесу, все совпадения в которой не случайны
Текст Ольга Майдельман ФОТО ОБРАЗЫ И ДЕКОРАЦИИ / Ирина Андрющенко

Действующие лица:
В роли Гришковца — Евгений Гришковец
В роли журналистки — Ольга Майдельман
В роли фотографа — Сергей Заиченко
В роли импресарио — Валерий Фурман
Массовка — рабочие-грузчики

Камерная сцена. На сцене — декорация в виде тесной гримерки. В беспорядке раскиданы вещи, на столе стоит глубокая общепитовская тарелка с натюрмортом: бананы, виноград, апельсины. На полу — ведро для цветов и мужские туфли. Из гримерки появляется Гришковец с извиняющимся лицом, обращается к импресарио.


2.jpg


Гришковец: Валера, мне нужны три билета на сегодня. Пожалуйста.

Валера: Ну как я могу отказать? Для кого?

Гришковец: Пусть оставят для Лены. (Подумав). Или для Елены. А вообще для Лены.

Из-за спины импресарио появляется журналистка с извиняющимся лицом.

Журналистка: Здравствуйте, Евгений. Мы будем брать у вас интервью.

Лицо Гришковца становится печальным.

Гришковец: Да, проходите, пожалуйста.

Из-за спины журналистки появляется фотограф.

Журналистка: Меня зовут Ольга, это наш журнал, а это наш фотограф Серг...

Фотограф: Серж!

Гришковец: Очень приятно, но мы о фотосессии не договаривались.

Журналистка: Да какая это фотосессия! Так, портрет нужен и все.

Фотограф: Я здесь снимать не могу, мне нужен свет. И фон плохой.

Журналистка: Ну снимем в фойе. Там хороший свет. И колонны.

Гришковец: Что происходит? Я вообще не могу так сниматься. У меня майка, видите? (Поднимает руку, показывая обширные пятна пота под мышкой).

Журналистка: Отлично выглядите. (Садится в кресло напротив). А, знаете, мне сказали, что вы не даете интервью журналам. 

Гришковец: Не давал. Очень уж активный интерес ко мне глянец проявлял. Я отказывал. Теперь активность спала, и я даю.

Журналистка (устраиваясь поудобнее): А можно я не про творческие планы, а про первые разы буду спрашивать?

Гришковец делает на лице сложное выражение: легкая заинтересованность граничит с крайним недоумением.

Журналистка: Вот когда вы первый раз почувствовали, что популярны?

Гришковец: Когда встречался с почитаемыми мною мэтрами, а они вдруг меня знали. В 2001 году мы были на гастролях с Юрским. Я начал представляться, а он: «Ну-у, я знаю, кто вы такой». И так было с целым рядом известных людей. Тогда я понял, что есть известность, и это меня очень порадовало. И продолжает радовать до сих пор, это ведь не скандальная известность. Или узнаю, например, что какие-то известные политики читают мои книжки и им нравится.

Журналистка (удивленно): А откуда вы узнавали, что они знают вас?

Гришковец: По-разному. Был в Одессе, и мне сказали: «Приезжал Жванецкий, дарил друзьям вашу книгу «Рубашка» и всячески рекомендовал». Это тоже было для меня большое удивление.

Журналистка: А народное признание?

Гришковец: Нет.

Журналистка: У вас элитарное искусство, что ли?

Гришковец: Нет, искусство не элитарное: спектакли не закрытые, нормальные спектакли. Не можете посмотреть в театре, купите DVD, не хотите, послушайте радиоспектакль или аудиокнигу, не хотите так, купите просто книгу.

Журналистка (потрясена количеством носителей и забывает спросить про передачу на СТС): Скажите, а это не миф, что «Как я съел собаку» вы сначала проговорили в курилке театра Советской Армии?


3.jpg


Гришковец (трет щеки руками): Это не миф. В ноябре 1998 года это было. Не совсем курилка, место между кафе и туалетом, такой небольшой совсем холл. Человек 20 людей собралось и смотрели мой спектакль. Даже несколько фонарей поставили. Да, вот это был первый показ «Собаки» в Москве таким образом.

Журналистка: Первое ваше произведение что это было? 

Гришковец смотрит в сторону, как человек, которому ни до чего нет дела.

Журналистка (осторожно): Может, в школе еще, школьные сочинения.

Гришковец (ожесточенно): Школьные сочинения пишутся по заданию, а не когда молодой юный человек хочет что-то написать. Ужас школьных сочинений в том, что дети стараются угадать, что нужно от них учителю, они уже конъюнктурны абсолютно, им нужна оценка, а выразить какие-то свои соображения нет. Никто не хочет. И у меня не было никогда порыва написать о том, кто такой Раскольников и каково его место в социальной среде Петербурга... То есть «Собака» это был первый литературный текст, и я недоволен им. Очень архаично и беспомощно.

Журналистка (отодвигается подальше): А вы знаете, что всем, кто видел или читал «Собаку», чаще всего запоминается...

Гришковец: ...про кукольные мультфильмы.

Журналистка: Да!

Гришковец: Потому что неожиданно. Все хорошо знают, но основательно забыли, и поскольку это непроговоренная тема... про мультфильмы вряд ли кто-то в сознательном возрасте говорит... потому и задело так сильно. Но еще лет 10 пройдет и в зале будет так много людей, которые не помнят, что такое кукольные мультфильмы, что про это невозможно будет говорить. Я сейчас переписываю «Собаку», и в новой редакции уже этого фрагмента с кукольными мультфильмами не будет...

Журналистка (делает брови домиком, в глубине души тяжело скорбя об утраченном фрагменте): А первые иностранные мультики помните?

Гришковец: Помню! Мне было лет восемь. И первый иностранный мультик... его почему-то показали в программе типа «Международная панорама». Показали как образец очень нехорошего мультика, в котором все время бьют друг друга и обижают. А я был в таком восторге! «Том и Джерри». До сих пор помню эту серию.

Журналистка: Это было первое художественное произведение, вызвавшее у вас восторг?

Гришковец (раздувается на глазах, превращаясь в небритый шар): Их очень много произведений, которые вызывали у меня восторг и даже слезы. Очень много фильмов, музыки... Помню, как меня в 10 лет поразили «Времена года» Вивальди... мы купили с папой проигрыватель, а пластинок было очень мало. Эстраду отечественную я не любил, а что еще было?.. Мы купили пластинку Жанны Бичевской и Вивальди. И Вивальди меня потряс. Я так слушал его... Очень. (Тихо сдувается).

Журналистка: А вам не надоедает музыка в ваших спектаклях?

Гришковец: Ну нет! Это же фонограмма. Это как часть декорации, обязательные вещи. Я беру ее из жизни... включается то, что очень нравится... что очень любишь на тот момент времени.


4.jpg


Журналистка (в священном ужасе): Вы меломан?

Гришковец: Я меломан. С плеером. И последнее, что в нем играло... Mattafix.

Журналистка: Не знаю такого.

Гришковец: Знаете, конечно, Big City Life. И альбом хороший, гениальный просто. А вообще у меня все пластинки в ужасном состоянии, по сумкам валяются. Потом я даю кому-то слушать и забываю забирать... А че их коллекционировать? Вот и книги. Книги надо читать чего на полку ставить? (Душераздирающе зевает, заглатывая половину гримерки). Извините. Я выспался... но устал настолько, что сон... это уже недостаточно. Нужно спать, спать, спать и не общаться ни с кем.

Журналистка (не понимая намека): «В круге первом» это не первый опыт актерский... и, скажите, просто интересно, что хорошего, когда влезаешь в шкуру манипулируемого человека? Что?

Гришковец: Это отдых. Когда я делаю спектакли, я отвечаю за все. А здесь мне дают задание, и я его выполняю. Это очень легко. Никакой отсебятины. И первая, и вторая картина отдых. Сидишь ждешь. Вот день, съемочный день, целиком день: сидишь, съемки — час, другой, а все остальное время ждешь-ждешь чего-то, ждешь-ждешь. Пока ставят свет, пока то-се, сидишь — ждешь, ну и что? И очень хорошо. Я либо дремал, либо ел, либо спал. А за это еще деньги платят. Ну вообще... Очень хорошо.

Журналистка: А Солженицын это имя для вас?

Гришковец: Само произведение не. Солженицын для меня неизвестный писатель, мимо прошел и никогда не был для меня чем-то существенным. Существенной была возможность поработать с Глебом Панфиловым и посмотреть, как делается такое серьезное, несуетное кино... по тем правилам, по которым оно делалось раньше... неспешно, обстоятельно.

Журналистка: А вы чувствуете, что получится, когда снимаетесь? В шедевре вы снимаетесь или в плохом кино?

Гришковец: Непонятно вообще. То, что «Азазель» Адабашьяна получится очень плохим кино, на площадке не было понятно... там был великий оператор Лебешев... серьезные декорации... лошади... все должно было получиться очень хорошо... а получилось очень плохо. А в «Прогулке» Учителя было утомительно, тяжело... ночные съемки в боулинге 4 ночи подряд... и мне казалось, что это будет очень плохое кино, а оно оказалось неплохим. Но внутри это непонятно. А когда я снимался у Панфилова, мне казалось, что этот фильм никогда не будет закончен, потому что маленькую сцену застолья снимали 4 дня. Вот Герман еще снимает долго. Поэтому я никогда в жизни... мне очень нравится то, что делает Герман, но сниматься я никогда не соглашусь придется очень много потратить на это времени. А у меня есть свои планы (загадочно улыбается).

Журналистка (загадочно улыбается в ответ): Первые ваши большие деньги?

Гришковец: Недавно. Премия «Антибукер» 12 тысяч долларов. Первые большие деньги за профессию. Я ими долги раздал... Не хватило.

Журналистка (сочувственно улыбается): Первое большое разочарование?

Гришковец: Да это целая система разочарований: школа... первый приезд в Москву маленьким... все время идет полоса разочарований. Новый год и день рождения разочарования.

Журналистка (строго): Первые слезы.

Гришковец плачет последними слезами.


5.jpg


Журналистка (мягче): Ну вот, знаете, все знакомые мальчики, все говорят, что единственный раз в жизни плакали, когда смотрели «Белый Бим Черное ухо». Все.

Гришковец: Я не смотрел. Я знал, что там все плохо заканчивается, и никогда его не смотрел. И не буду смотреть. А слезы... да ну... я фильм «Титаник» смотрел и то прослезился, хотя понимал, что это манипуляция... и все равно заплакал.

Журналистка (проникновенно): Вы так сентиментальны?

Гришковец: Я сентиментальный, да... я чувствительный человек. И слезы от искусства... я их даже не пытаюсь сдерживать. Зачем?.. (переводит влажный взгляд на часы). У нас осталось 5 минут. Мне надо переодеваться.

Журналистка (торопливо): Первый обман... самого себя? Скажем, года три назад вы обещали не играть больше «Собаку».

Гришковец (оскорбленно): Так и есть. Я его не играю ни в Москве, ни в Питере, ни в Перми нигде, где уже играл.

Журналистка (напрашивается на грубость): А в Ростове играли.

Гришковец: В Ростове я играл в небольшом зале.

Журналистка (в сторону): В ТЮЗе.

Гришковец: ...а так я его играю крайне редко. А регулярно... нет уже в этом смысла. Приезжаешь в Тольятти играть первый раз, а все люди в зале, они посмотрели его уже на DVD или на канале ТВ1000... Или вот в Саратове больше не буду никогда его играть, хоть бы меня там зауговаривали!

Журналистка: Первая драка?

Гришковец (снимает несуществующие очки): Да я дрался миллион раз! В детстве, в армии. Но никакие принципиальные вопросы в драке не решаются. Они кажутся такими, но такими не являются. И к сегодняшней моей жизни это не имеет никакого отношения. Но я написал подробно о том, как происходит драка, и про первый удар в книге «Планка» (появляются матерящиеся рабочие с рекламным баннером новой книги Гришковца «Планка»: твердый переплет, 288 стр., 185 руб.)... подробно анатомия этого ощущения.

Журналистка (пропуская рабочих): А про первого ребенка писали? Хотя бы на асфальте...

Гришковец: Писать на асфальте: «У меня родился сын»? Даже в голову не приходило. Не было у меня такого вот... не было свадебной машины с куклой на капоте... и свадебного платья не было... да и самой свадьбы. Не было торжественной встречи жены из роддома, просто несколько друзей... мы заехали вечером и забрали ее. Нет, если б это нужно было моей жене, чтобы я писал на асфальте я бы, наверное, писал, но тогда и я, и моя жена должны были быть другими людьми.

Журналистка (вкрадчиво): А состояние первой влюбленности помните?

Гришковец: Помню (задумчиво устремляет взгляд вверх и ненадолго воспаряет над креслом). Нет, это было не в младших классах... это было уже после службы... но она не была сильной эта первая любовь... (спускается вниз и садится на часы)... у нас еще одна минута... Просто когда появляются слова, которыми можно описать любовь, значит, она уже закончилась... потому что выражать свою любовь в состоянии влюбленностиэто довольно истеричные слова... Я вообще не люблю на общие темы говорить. Лучше всего говорить конкретно! Я очень конкретный человек, очень, да! Вот как позировать фотографу: скажите, как мне стать и куда смотреть. И тогда эти фотографии получаются лучше, чем те, которые как бы случайно вырваны из жизни.

Фотограф: Евгений, жаль, что отказались сниматься во время интервью. Очень хорошо лицом работали!

Гришковец: Куда мне стать? Тут хорошо? (Cкладывает руки на груди и надевает Улыбку).

Фотограф: Отлично! Еще разок! Очень хорошо! А теперь с другой светочувствительностью! И еще-о-о...

Гришковец: Снизу не надо снимать! (Быстро поднимает упавшую Улыбку).

Журналистка (сочувственно): Тяжело держать Улыбку?

Гришковец (не открывая рта): Не-а! (Не выдержав, зевает, проглатывая Журналистку, Фотографа и людей, пришедших за автографами).

Занавес.

№ 10 Июль2006 г.

Новый алфавит

«Дорога, по обеим сторонам которой тянутся канавы, называется шоссе. Да-с, господа. Знаете ли вы, что такое канава? Канава — это выкопанное значительным числом рабочих углубление. Да-с. Копают канавы при помощи кирок. Известно ли вам, что такое кирка?»

Ярослав Гашек. «Похождения бравого солдата Швейка»

Новый алфавит

Гений и время — две вещи несовместные. Гений всегда опаздывает, хотя торопится, и не имеет ни единой свободной минутки на обывателей этого бренного мира. Войдя в положение одного гения — Евгения Гришковца, «Главный» на писал для него новую пьесу, все совпадения в которой не случайны

Новый алфавит

Ты смотришь мне в глаза,
Ты смотришь мне в глаза,
Но темные стеклах ранят мою душу.
Мы вышли из кино ,
Мы вышли из кино ,
Ты хочешь там остаться,
Но сон твой на рушен.
группа «Кино», альбом «Ночь» (1986)

Новый алфавит

«Шутовство, скоморошество, образы рубахи-парня, придурка. Я это делаю не для того, чтобы мне было удобно, комфортно и выгодно. Я это делаю для того, чтобы маленький мир, который окружает меня, не весь мир, а мой личный, дышал миром, согласием и взаимопониманием». Актер Виктор Сухоруков — о том, как выжить среди сумасшедших.

Новый алфавит

«Я нашел фотографию плацкартного вагона, подумал, что должен быть какой-то гастарбайтер. Но тогда в советские времена это был не гастарбайтер, а просто гость с юга. Соответственно центральный персонаж — девушка, пенсионер на второй полке. Доводил все это до ума, используя технику графического планшета».
Первооткрыватель стиля «советский пин-ап» Валерий Барыкин —
с рассказом о своем творчестве.