По ходу дела

Из воспоминаний Игоря Гарри Бондаренко о Закруткине

О Закруткине у меня остались добрые воспоминания. Он, конечно, не был «борцом», тем более диссидентом, он всегда был лоялен к власти, но не скупился на доброе слово и уж, конечно, был большим «хлебосолом». Не выпить у него за столом было невозможно. Именно поэтому, когда я полностью отказался от спиртного, я не поехал к нему, и когда он спросил: «Почему не приехал, Игорь?» И ему сказали: Да, он же теперь не пьет…«Как? Совсем не пьет?…Этого не может быть!»

Но этот монолог он уже произнес, когда наше «знакомство» подходило к концу. У него был рак. Была операция (после которой он тут же в больнице выпил с Бахаревым и тогда еще со мной). Хоть операция отдалила его конец, но эта проклятая болезнь имеет свойство «возвращаться». Но до этого была еще целая жизнь.

К Закруткину я попал впервые в 1954 году. Я написал повесть «Чет или нечет» о немецких лагерях. Показал ее Борису Изюмскому, который был тогда главным редактором альманаха «Дон». Изюмский довольно благосклонно отнесся к моему первому большому (страниц 300) «труду» и посоветовал встретиться с Закруткиным. Виталий Александрович жил тогда неподалеку от драмтеатра. Квартира была большая и хорошая. Сам он мне напомнил «дореволюционного профессора». Достаточно строг, но доброжелателен. В пенсне и в «штатском» тогда еще костюме. Позже он из Ростова уедет в станицу Кочетовскую, где «приголубит» замечательную станичную девушку Наташу, которая вскоре станет его второй женой и наденет «гимнастерку».

В университете я видел одного настоящего профессора. Это был профессор Немировский, который преподавал еще в Варшавском университете, пока тот в 1914 году не эвакуировался в Ростов, «прихватив» с собой и Немировского. Ничего общего в облике не было у этих двух людей. Немировский- это был старичок небольшого роста, с большими рыжими усами (Похожими на Антона Ивановича из фильма «Антон Иванович сердится»), поклонник Марра, за что, конечно, «большевики» сильно «чистили» профессора, когда вышла работа товарища Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», Немировский немножко грассировал, как и большинство старых интеллигентов, и это его слова: «Да! Больсевики умеют цистить!» Конечно, это был образованнейший человек, но с некоторыми буквами у него были свои «нелады». Закруткин, конечно, не «тянул» на «полного» профессора, но пенсне, манера говорить (он преподавал в пединституте) — все
это было почти «профессорским».

Я не буду говорить ни слова о его произведениях, о них много написано, много сказано критиками, в монографиях литературоведами, скажу только что его арест в 1937 году и был связан с литературой. В его повести нашли «задатки» нацизма на том основании, что в повести рассматривались разные человеческие черепа…Он попал в число тех счастливцев, которых «волна либерализма», которая хлынула после ареста Ежова, «вытолкнула»его из подвалов НКВД на Энгельса,33 на «свежий воздух». Все, кто уже был в лагерях, там и остались, а вот «сидельцы» в подвалах — вышли. Среди них был не только Закруткин , но и Владимир Фоменко (из Ростовской писательской братии).

Ничто не проходит бесследно и, думаю, что «осторожность» Закруткина во многом объяснялось тем, что он уже «там» побывал. Кстати, Закруткин не был членом партии. Когда-то он сделал попытку, попросил рекомендацию у Соколова, но тот ему отказал, как человеку с не совсем крепкими «моральными устоями».Беспартийность совсем не мешала Закруткину жить широко и привольно. Он был секретарем Союза писателей России, депутатом областного совета и прочее, и прочее…На конференциях и пленумах (даже партийных) его выступления были почти обязательны и желанны потому, что он говорить умел и говорил не «по писанному», и его «конек» был «сохранение
донской природы».Много он сделал и для своих новых земляков — кочетовцев. Его там любили и помнят до сих пор. Дом его деревянный у самой пристани с большим виноградником был «полной чашей» и видывал столько гостей, что, наверное, на Дону нет ему равных. Даже дом Шолохова был более «закрыт» в силу «величины» его владельца.

Я был секретарем партбюро и секретарем правления Ростовской писательской организации. Это было не столько застойное, сколько «застольное» время, и гости на Дон «жаловали» если не каждый день, то, особенно летом и в сентябре-октябре, — ежемесячно. Не буду всех перечислять, это заняло бы слишком много страниц. Конечно, были и иностранные делегации. (Я как раз и был секретарем правления «по иностранным делам»). Вот у меня на полке стоит книга Сбигнева Домино «Бледные огни», и ее автор мне запомнился тем, что когда
мы после многочасового застолья возвращались на «ракете» домой — в Ростов, Сбигнев настолько «расчувствовался», что достал пачку (запечатанную) трехрублевых банкнот, разорвал ее…и стал трехрублевки «пускать по ветру» — они кружились в вихрях воздуха за быстро идущей «ракетой» и…плавно опускались на «кипящие волны» за кормой. Что поделаешь, поляки ведь тоже славяне!

Вот после такого «сидения» мы однажды возвращались с Юрием Бондаревым, а потом еще почти всю ночь просидели с ним в «Интуристе». Уже не пили ничего, а только вспоминали... Войну…И этот вечер сблизил нас.

Однажды к нам приехал редактор венгерского журнала «Альфельд» Кальман Ковач. Я должен был с ним пойти на ужин, так как Соколов, сказавшись нездоровым,»поручил это мне тем более, что я еще, как сказал выше, был секретарем «по иностранным делам». Ковач остановился в гостинице «Ростов» — рядом с журналом «Дон».В холле я встретил Закруткина и с его «адъютанта» Сашу Кондакова. Я предложил Закруткину «присоединиться» к нашему «ужину». Закруткин не только сразу согласился. но и предложил место — закрытый «зальчик» в аэропорту» «для депутатов». Стол был великолепный и вел его, конечно, Закруткин. Начали с конъячка. Первый тост Закруткин предложил за Шолохова… Конечно, пить только стоя… Выпили… Не успели сесть и что-нибудь «наштрикнуть» на вилку, как Закруткин уже поднял (Саша уже всем налил) второй тост за… Гагарина, за космонавтов, как раз в это время вошла группа летчиков-командир Ростовского авиаотряда и с ним еще двое…Ковач не успел прожевать грибочек, как последовал третий тост за… Советскую армию — освободительницу Европы!… Это, конечно, тоже надо «принять» стоя и «до дна».За столом с нами оказался (при Закруткине») киноактер — герой «Баллады о солдате». Кажется, Ивашов… За «Русского солдата», опять-таки нужно было пить до дна и стоя…На шестой рюмке Кальман Ковач уже понял, что «сесть» и закусить ему не дадут... Да, думаю, что он уже ничего и не хотел и сильно «захорошел», и теперь уже он стал «провозглашать» тосты, в том числе «За моего друга... Игора... Бондаренко...» Пили только стоя… В конце вечера я еще свозил Ковача на Дон, на левый берег, где мы окунули палец в «воды Дона-Батюшки» и, конечно, распили бутылочку шампанского. Утром нам ехать в Таганрог, к Чехову…Я прихожу в гостиницу. Ковач лежит «полумертвый», с мокрым полотенцем на голове…Я принес с собой «лекарство» — плоскую фляжку с конъяком. Полечились... И Антон Павлович нас «принял» вполне благосклонно…

Возврат к списку