1
из

АКАДЕМИК

№131
Говорят, что иногда Бог спускается на землю и прикладывает руку на голову только что родившихся младенцев, потом из них вырастают таланты с отметиной Бога. Иосиф Ворович — из их числа. Академик Международной инженерной академии, заслуженный Соросовский профессор, председатель Головного Совета по механике Госкомвуза РФ, член бюро отделения механики и процессов управления РАН, член Национального комитета России по механике, член Международного общества математики и механики в Штутгарте. Именем действительного члена Российской академии наук, лауреата государственной премии СССР названы планета и созданный им Научно-исследовательский институт механики и прикладной математики.
Текст Сергея Медведева ФОТО из архива Л.С. Ворович

ЧЕЛОВЕК ИЗ СТАРОДУБА.

В сентябре 1937 года в студенческом общежитии МГУ появился невысокий худенький молодой человек с большими грустными глазами.

Академик Никита Николаевич Моисеев вспоминал, что в глазах первокурсника запечатлелась вся мировая скорбь. «Но особенно запомнилось: большой чемодан или сак, перевязанный ремнями, под которые были засунуты бурки, в которых маленький Иосик должен был ходить в холодную московскую зиму».

Ворович тоже запомнил встречу с Моисеевым. По его словам, войдя в комнату, он увидел несколько полуголых парней, которые резались в карты. Парни сразу же отправили Иосифа за пивом. Иосиф Ворович приехал в Москву из удивительного города под названием Стародуб. Сегодня это районный центр в Брянской области, недалеко от границ с Украиной и Белоруссией. Считается, что город основан в 1080 году. Именно к этому времени относится первое упоминание о Стародубе в «Поучении» Владимира Мономаха.

Население — 18 тысяч. До 17-года — 14 тысяч. Наберите в интернете «родившиеся в Стародубе». Любопытная картина. Тут вам и актеры, и писатели, и ученые, и даже начальник Московской железной дороги.

Математику в Стародубской школе преподавал бывший офицер броненосца «Потемкин» Николай Фомич Карманов.

Карманов заметил необыкновенные математические способности мальчика Иосифа.

Ворович вспоминал, что «учителя считались самыми уважаемыми людьми в городе. Они были очень квалифицированными специалистами... И когда примерно с 7 класса я начал обнаруживать стремление к углубленному изучению математики, учителя сразу это поддержали, стали помогать мне, отдельно со мной занимались, сочиняли индивидуальные программы и задачи. Если бы такого не случилось, может быть, и жизнь моя сложилась бы иначе».

Когда преподаватель математики заболел, директор попросил Иосифа вести в течение месяца занятия в девятом и десятом классах.

Николай Фомич Карманов настоял, чтобы Ворович поступал именно в МГУ. Хотя талантливого мальчика приглашали в Смоленск — из тамошнего пединститута в Стародуб приехали представители, чтобы отобрать себе лучших учеников выпускных классов. Обещали неплохую по тем временам стипендию. Стипендия, конечно, была важна для Иосифа: его мама умерла, когда ему было десять лет, отец-бухгалтер после смерти жены переехал в Ленинград к дочери, мальчик остался у тети, которая работала санитаркой в госпитале.

Но Иосиф Ворович выбрал физмат МГУ.

 

УНИВЕРСИТЕТ.

Понятно, что смоленский пединститут не мог конкурировать с физматом Московского университета.

Ворович попал в Москву в переломный для факультета момент. Еще читал лекции академик Сергей Алексеевич Чаплыгин — один из учеников и соратников Н.Е. Жуковского. Но уже начинали преподавать молодые М.В. Келдыш, Л.И. Седов, Ю.Н. Работнов, С.В. Ильюшин, А.Ю. Ишлинский. Все они со временем стали академиками и, как говорится, внесли фундаментальный вклад в развитие мировой механики и математики.

Студентов интересовала не только наука.

Иосиф Израилевич вспоминал: «Учась в МГУ, я мечтал посмотреть спектакль Большого театра. Это было довольно сложно сделать. Вместе с друзьями мне представилась возможность подработать в Большом. Мы, участники массовки, двигались на заднем плане с копьями в руках, причем так, что нас самих из зала видно вообще не было, мелькали лишь копья и слышался топот. Как артистам, нам выдавали контрамарки на балкон. Видно было не все, но оперные партии запомнил на всю жизнь».

К этому времени относится еще одна история, характеризующая настроения нашего героя.

Профессор кафедры прикладной математики Московского университета путей сообщения Анатолий Дмитриевич Мышкис, учившийся вместе с Воровичем на мехмате МГУ, вспоминал: «Как-то на занятиях мужской части курса по физподготовке преподаватель пригласил нас на секцию плавания и в шутку сказал, что, посещая эту секцию, мы сможем сэкономить время, не ходя в баню. И тут раздался мрачный голос: "А мы и так не ходим...", что вызвало общее веселье. Я сразу запомнил невысокого широкоплечего юношу, произнесшего эти слова. Это был Ворович».

 

ВОЙНА.

21 июня 1941 года у Иосифа Воровича был двойной праздник. Во-первых, ему исполнился 21 год, во-вторых, его группа сдала последний экзамен за 4-й курс.

«В воскресенье 22 июня мы с товарищем по курсу с утра отправились в однодневный студенческий дом отдыха в Сокольниках, потом было выступление Молотова, стихийное собрание курса в старом здании мехмата на Моховой против Манежа и единогласное решение всего курса о добровольном вступлении в ряды Красной Армии».

Однако у руководства страны были другие планы на молодых математиков, физиков и химиков.

— Вышел приказ Сталина: студентов старших курсов университетов направить в военные академии. Ворович попал в Академию Жуковского, — рассказывает Любовь Семеновна Ворович, вдова Иосифа Израилевича.

А вот что написал сам Ворович: «В сентябре 1941 года почти вся мужская половина нашего университетского курса была призвана в советскую армию. И все мы были направлены в Военно-воздушную инженерную академию имени Жуковского. Так я стал слушателем, думаю, одного из лучших высших технических учебных заведений страны, а возможно и мира. Достаточно сказать, что из той казармы, где я жил, вышло 7 членов-корреспондентов и академиков академии наук».

Обучение в академии сочеталось с командировками в действующую армию.

В 1942 году Ворович попал на Волховский фронт — в полк истребителей на должность старшего техника эскадрильи по вооружению.

«Бывало, целыми сутками не удавалось ни на секунду сомкнуть глаз, так как каждую ночь напролет приходилось ремонтировать подбитую материальную часть, чтобы с наступлением светлого времени суток выпустить больше машин... В конце войны я был адъюнктом академии и благодаря этому счастливому обстоятельству стал участником парада Победы 24 июня 45 года. (Каждая военная академия выделяла для парада по одному батальону. — «Главный»).

Через несколько дней я получил приказ отправиться по новому месту службы — в Забайкальский округ в Читу, оттуда — в 10-й Гвардейский авиационный полк, который стоял в Монголии. Здесь вступил в должность техника звена по вооружению, а затем инженера авиаэскадрильи».

К 1950 году Ворович защитил закрытую кандидатскую диссертацию. О чем она, до сих пор не знает даже жена.

Рассказывает Любовь Ворович:

— Сохранились его записные книжки, он уже в то время интересовался оболочками. Потом многие годы, когда уже был создан Институт механики и прикладной математики, Ворович занимался подводными лодками, ракетами, самолетами. Это все начиналось в «Жуковке». Он не распространялся о тематике своих работ, это называлось хоздоговорами и было совершенно закрытой темой.

— Когда в мае этого года Воровичу закладывали звезду на ростовском Проспекте звезд, выступающие отмечали, что на дни рождения Иосифа Израилевича поздравления приходили от нескольких десятков военных предприятий.

— Да, так и было, у нас дома лежат часы, которые подарил авиационный институт. Есть специально сделанная для него чеканка.

 

В РОСТОВ! В РОСТОВ!

Рассказывает Любовь Ворович:

— Перевестись в Москву с Дальнего Востока было непросто, за Иосифа хлопотали многие коллеги.

— Но как Ворович оказался в Ростове, почему не остался в Москве?

— Это были годы, когда имели значение биография и пятый пункт. У Моисеева была похожая ситуация: у него лежала готовая диссертация, но была репрессирована мачеха. Им предложили на выбор два-три города. И это было не так плохо. В Министерстве образования, куда они вместе с Моисеевым пришли за помощью в трудоустройстве, Ворович и Моисеев встретились с Семеном Белозеровым, ректором РГУ (с 1938 по 1954. — «Главный»).

И Белозеров их сразу взял.

— Их имена о чем-то говорили Белозерову?

— Он их не знал, хотя и был математиком. Но все публикации Воровича и Моисеева были в закрытой печати, может, кроме студенческих.

Никита Моисеев в своей книге «Как далеко до завтрашнего дня. Свободные размышления» вспоминал: «Неожиданно оказалась очень приятной и деловой атмосфера на нашем физико-математическом факультете. Там собралась весьма квалифицированная компания доцентов, подобранная еще профессором Мордухай-Болтовским, приехавшим в 14-м году из Варшавы. Может быть, они и не были первоклассными учеными, но все были знающими, интеллигентными преподавателями вполне университетского уровня. Теперь я уже имею право сказать, что все доценты факультета были профессионалами высокого класса. Именно они определяли погоду на факультете, который тогда был заметным явлением на фоне других провинциальных университетов. И что было особенно приятно: преподаватели факультета были все какими-то очень беспартийными. Как это отличалось от того, с чем я сталкивался на моем родном механико-математическом факультете МГУ, где группа партийно-комсомольских деятелей присвоила себе право решать и судьбы отдельных людей, и факультета в целом!»

Рассказывает Любовь Ворович:

— Когда в Ростов приехали Ворович, Моисеев и Толоконников, я была на первом курсе. Моисеева назначили нам в «классные дамы», а я была в то время старостой. Помню, что все они ходили в военной форме.

— А где поселили молодых специалистов?

— На кафедре теоретической механики в университете многих посадили, поэтому свободные места были. Моисеев жил в общежитии, на улице Горького, он приглашал студентов к себе в гости, знакомился. Воровичу общежития не досталось, он жил на квартире. Иосиф преподавал у нас на вторых-третьих курсах.

— Математик — кандидат наук был в те годы обеспеченным человеком?

— У нас были невысокие требования, нам хватало. Моисеев в своих воспоминаниях оценивал свой уровень академика в 90-х как более низкий по сравнению с временами, когда он был кандидатом в Ростове.

Моисеев писал: «Мы жили раскованно и весело. После заседаний кафедры или ученого совета было принято ходить в "букинистический магазин". Мы так называли небольшую забегаловку, расположенную на улице Энгельса около букинистического магазина. Там продавали в разлив донские вина. Вина там были хорошие и дешевые, но не было закуски. Поэтому иногда мы шли куда-нибудь еще и поужинать. Обычно шли в ресторан "Дон" (в ресторан — при доцентском жаловании! Такое тогда бывало, времена были куда как более легкие — прошу верить!), расположенный на той же улице. Были распространены шутки и безобидные розыгрыши. Однажды из ресторана "Дон" ректору университета была прислана страница из жалобной книги с такой записью: "Когда я попросил третью пол-литру, мне в этом грубо отказали!" И подпись: "Доцент университета Ворович". Надо сказать, что будущий действительный член Российской академии наук И.И. Ворович, в особенности в те годы, практически ничего не пил спиртного. Письмо из ресторана демонстрировали на общем партийном собрании факультета, однако экспертизу почерка не проводили».

С появлением в Ростове молодых математиков на факультете началась совершенно другая жизнь.

Рассказывает Любовь Ворович:

— Стали проходить научные семинары. Было очень интересно. Обстановка была дружеская, непринужденная, все делалось весело, доброжелательно, с чувством юмора, при полном отсутствии занудства. Такой наукой хотелось заниматься. Ворович читал нам лекции и вел практические занятия на третьем курсе. Он никогда не опаздывал, не помню, чтобы он хоть когда-нибудь ошибся, запутался в выкладках. Он читал лекцию так, будто с этими знаниями родился... Ворович пользовался каждым удобным случаем, чтобы рассказать об истории развития науки, об ученых, о радости научного творчества и бескорыстии научного поиска... Он мог спросить, какой груз может выдержать балка, почему-то торчащая из стены в аудитории старого мехмата, при каких условиях сломается ножка у стула... Вечерами мы ходили в филармонию, где опять же встречали Моисеева, Воровича и Толоконникова — основной состав кафедры. Было непонятно, когда они занимаются наукой. Через несколько лет, когда я уже была женой Воровича, я это узнала. Его голова работала непрерывно.

Как я понимаю, Ворович производил на окружающих впечатление «человека не от мира сего». Окружающих удивляло, когда в буфете он говорил: «Мне, пожалуйста, 70–80 граммов колбаски». Во время завтрака или обеда он вдруг мог встать и уйти, спрятаться у себя в кабинете. Даже в новогоднюю ночь.

Дочка входила в отцовский кабинет только по его приглашению. Со слезами на глазах она стучала в дверь кабинета и требовала: «Папочка, впусти, я тебя только поцелую». Ворович время от времени распахивал дверь кабинета, раздавался его клич: «Стройся на поцелуй!»

Будущему зятю он заявил, что не может разрешить дочери брак неизвестно с кем, мол, он даже не знает фамилию претендента. Зять с обидой ответил, что уже два года ухаживает за его дочерью, можно было бы и поинтересоваться. Ворович с негодованием заметил, что если бы он интересовался фамилиями всех, кто тут ошивается, ему некогда было бы работать.

На рынок профессор Ворович ходил с рюкзаком. Он любил поговорить с продавщицами, поторговаться. Терпеть не мог промтоварные магазины. По словам Любови Семеновны, было большой проблемой уговорить его примерить костюм или пальто, даже если она сама приносила эти вещи домой.

— Как-то во двор нашего дома привезли машину живой рыбы — огромных судаков. И было это 1 мая. Я уходила на демонстрацию раньше Воровича, подумала, что неплохо бы купить, но мысль о том, что ее придется чистить, заставила меня забыть о рыбе. Возвращаюсь домой и застаю такую картину: в гостиной на ковре стоит большой таз с рыбой, уже почищенной. Тут же разбросаны внутренности, чешуя, слизь, и лежит Ворович в новом костюме, отдыхает. Он доволен, хорошо поработал... Ковер и костюм были испорчены...

Трогательно звучат сегодня рассуждения Воровича о необходимости наглядной агитации в студенческой аудитории: «Не всякий студент закурит в шапке и пальто под строгим, полным благородства взглядом А.М. Ляпунова или под мученическим ликом Белинского. Меньше будет и грубости, недисциплинированности в аудитории, сама обстановка будет располагать к более благородному поведению».

 

ИНСТИТУТ.

К началу 70-х ростовский мехмат вышел, как говорится, на передовые рубежи советской математики и механики. Здесь был организован (совместно с Воронежем) совет по защите диссертаций. Для многих ученых стало правилом: прежде чем защитить диссертацию или опубликовать серьезную работу, надо сначала проверить свои изыскания на семинаре у Воровича.

В 1970 году Иосиф Израилевич стал членом-корреспондентом Академии наук СССР (отделение проблем машиностроения, механики и процессов управления). А в 1971 году на заседании совета Северо-Кавказского научного центра Высшей Школы было принято решение о создании Научно-исследовательского института механики и прикладной математики при Ростовском университете. Директором института стал Ворович.

Рассказывает Любовь Семеновна:

— Институт очень быстро выдвинулся в лидеры. Институты механики были в Москве и Ростове. Институт гремел, сюда направляли выпускников математического факультета МГУ, из Москвы приехали Юрий Домбровский, Федор Сурков...

— А у Иосифа Израилевича не было мысли уехать из Ростова?

— После защиты докторской его непрерывно звали в Москву. Заманивали квартирой. Но у него здесь уже была школа. Ему говорили, что возьмут и всю школу, даже Юрию Жданову писали письма с просьбой отпустить. Речь шла о «закрытых» организациях. Но он не рвался...

— Он, наверное, был «невыездным»?

— У него была секретная форма допуска. Воровича приглашали на международные конференции, но его не выпускали. Года за два до смерти он побывал в Польше. Это была его единственная заграничная поездка.

 

ГОСПРЕМИИ.

Вспоминает профессор Яков Михайлович Иерусалимский:

«В далеком 1962 году я, будучи восьмиклассником, впервые пришел на мехмат РГУ в большую математическую аудиторию на улицу Горького, 88. Там проходили занятия воскресного математического лектория.

Лекторы выбирали темы в соответствии со своими научными интересами... Помню лекцию Воровича "Что такое теория упругости?" Иосиф Израилевич за время лекции построил на доске самолет. Он был похож на остроклювую птицу. Позже я ловил себя на мысли, что сверхзвуковой "Конкорд" и ТУ-144 имели своим прототипом самолет Воровича... Годы, о которых идет речь, принято теперь называть "Утро космической эры". Фамилии творцов практической космонавтики были засекречены. Вместо этого писали "Главный теоретик", "Главный конструктор". После лекции я долго раздумывал над тем, кто же он — И.И. Ворович? По прошествии лет стало ясно, что по отношению к нему вопрос был поставлен некорректно и поэтому не получил у меня разрешения. Иосиф Израилевич был "Главным конструктором-теоретиком"».

В 1983 году за создание имитационной модели Азовского моря коллектив ученых: Ю.А. Жданов, И.И. Ворович, Э.В. Макаров, С.П. Воловик, А.Б. Горстко, А.М. Брофман, Ю.А. Домбровский, Ф.А. Сурков, А.Я. Алдакимова — получил государственную премию. Если в двух словах, «модель позволяла выработать стратегию рационального водопользования в регионе».

Накопленный опыт позже был использован при решении природоохранных проблем Байкала, Севана, озер Швейцарии, Великих озер...

Занимался институт и чисто прикладными проблемами, например, элементами теплозащиты космического самолета «Буран» или диагностикой Царь-колокола в Московском Кремле.

В 1998 году Ворович получил Государственную премию Российской Федерации в области науки и техники — за цикл работ по фундаментальным проблемам тонкостенных конструкций.

 

ЦАДИК.

Юрий Домбровский (в 1985–1993 годах — профессор Ростовского государственного университета. — «Главный») в статье «Учителю» пишет так: «Выдающиеся люди бывают яркими, броскими, оставляющими взрывной след в памяти и в истории. А есть и незаурядные люди, олицетворяющие совесть, мудрость и страдания своего времени, по-своему не менее значительные. Порой они живут тихо и незаметно среди нас, подспудно заставляя окружающих относиться к себе с должным уважением. Рассказывают, что во время погромов в еврейских местечках изуверы обходили стороной дома цадиков, местных праведников, мудрецов. Бога побаивались? Знали, что грабить ничего? Ворович всегда напоминал мне цадика. Мудрость и доброта просто светились в его глазах... Этого человека невозможно было обмануть. По двум причинам — язык не поворачивался под этим грустным пронзительным взглядом, да и невозможно было провести эти мудрость и интуицию... Как и большинство из нас, он был конформистом. Советская среда порождала в самостоятельно мыслящих людях личностное раздвоение: думать и чувствовать одно, проявлять в действиях и словах иное, угодное системе, зачастую самоуничтожающее.

Не забыть долгого унизительного разбирательства перенаправленной из райкома анонимки, утверждавшей, что в его институте "засилье евреев".

Писали оправдание, подсчитывали проценты... Партком сурово сводил брови. Можно ли винить его в том, что не брал на работу в институт достойных людей с неподходящими анкетами, что увольняли из института тех, кого КГБ винил в диссидентстве...

Конечно же, он был человеком не от мира сего, жившим научными идеями, интеллектуальностью, духовностью. Он мало уделял внимания комфорту и выгоде, с иронией относился к спеси и чванству... И еще было у него от Бога проникновенное чувство юмора. Оно поднимало над суетой, абсурдностью ситуаций, согревало душу».

Вспоминает А.Б. Горстко (доктор физ.-мат. наук, ныне проживающий в США. — «Главный»):

«Руководители бывают разные. На одном полюсе — диктаторы с зычными голосами и ударами кулаком по столу. На другом — свои люди, дружные со всеми. Ворович не принадлежал ни к одной из этих категорий. Это был руководитель, который имел моральное право руководить. И он это знал. И, что самое главное, это знали, понимали, даже чувствовали все окружающие... С первого дня создания НИИМ и ПМ и до конца жизни в 2001 году он был директором, не получая за эту нелегкую работу ни копейки. На общественных началах! Такое трудно было представить себе даже в СССР, а уж в развитых капиталистических странах это просто невозможно».

№ 131 ИЮЛЬАВГУСТ 2017 г.

Культ личности

Иосиф Ворович в воспоминаниях коллег и близких.

Культ личности

Вдова Народного артиста СССР Ирина Пуговкина-Лаврова рассказала «Главному» о том, как она познакомилась с Михаилом Ивановичем, как оказалась в Ростове и почему на съемочной площадке «короля кинокомедии» называли Чайковским.

Культ личности

В декабре 1996 года в Цимлянске похоронили бывшего фотографа местного управления бытового обслуживания Ивана Евстафьевича Добробабина. Ему было 83 года, на Дону Добробабин прожил 40 лет. Земляки считали его замечательным человеком и специалистом. За 27 лет работы не имел ни одного взыскания, стал ударником коммунистического труда, награжден медалью «Ветеран труда». Только вот членов КПСС Ивану Евстафьевичу снимать на официальные документы не разрешали.

Культ личности

Об известном режиссере Ростовской студии кинохроники «Главному» рассказала его супруга Эвелина Экономиди.

Культ личности

«Главный» решил выяснить, кем же был на самом деле лейтенант Шмидт.